( Грязно-рыжая шкура и неровные, с щербиной, клыки. )

( Замок шептал, боязливо оглядываясь по сторонам. )

( Двадцать второго апреля, в начале восьмого утра, на второй чашке растворимого и, в компенсацию, переслащенного кофе, у Полины задрожала левая рука. )

( Агнешка заглушила двигатель мотороллера, скинула разношенные кроссовки и подошла к самому берегу. )

( Меня немного знобило – не от холода, хотя в помещении было неожиданно прохладно, а от страха. )

( После смерти отца я оставил наш маленький городок, ферму и двух замужних сестёр, не нуждавшийся в моей поддержке, и переехал в Венецию. )

( Жарким летом 1486 года в маленькой деревеньке неподалёку от Камакуры, что в префектуре Канагава, в доме старосты родился второй сын, Хидетака. )

Вчера ко мне забегало курносое лето в футболке с короткими рукавами.
– Привет, я на минутку. Не помешаю? – спросило оно, и, не дожидаясь ответа, распахнуло шкаф с обувными коробками.
В трёх верхних на одеялах из шуршащей бумаги возлежали нарядные туфельки. Ниже деловито разминали уставшие плечи осенние туфли, одни на шнурках, другие, любимые, на щёлкающих орешками каблучках. Внизу в картонной берлоге дремали до следующей зимы высокие сапоги.
– Не густо… – с разочарованием протянуло лето. – Не ждала, да?
Я покачала головой и выразительно посмотрела на часы.
– Мне пора уходить. Ты бы как-нибудь в выходные зашло?
¬– На работу собралась? – проигнорировало мой намёк лето. – Ну-ну. Так в этом и пойдёшь?
Я повернулась к зеркалу. Строгий тёмно-серый костюм, жемчужно-белая блузка, остроносые туфельки – всё было безупречно.
– Да, в этом. И не помню, чтобы я спрашивала кого-то…
Я не успела договорить. Лето порывисто обняло меня, взвизгнуло совсем по-девчачьи, отпрыгнуло на пару шагов и захохотало.
– Так намного лучше. Посмотри, какая ты стала красавица!
Я посмотрела. Пиджак расцвёл алыми маками, на брюках зазеленела трава, а сумка, любимая дорогая сумка, превратилась в бело-зелёный арбузный ломоть.
– Верни всё как было! – закричала я, с трудом сдерживая слёзы. – Убери это уродство немедленно!
– Как хочешь, – с показным смирением ответило лето и щёлкнуло пальцами.
Ощущение ветра на голой коже было пугающим, но неожиданно приятным. Прошла пара секунд, прежде чем я догадалась закрыться шарфом. Лето спрятало лицо за широко растопыренными пальцами.
– Ах ты!..
– А ведь так намного лучше, – перебило лето, опуская руки и вдумчиво оглядывая меня с ног до головы. – И загар какой ровный.
– Да? – я рискнула ещё раз повернуться к зеркалу.
Признавать чужую правоту было мучительно, но спорить с очевидным – ещё тяжелее.
– Пожалуй, в этом что-то есть.
– Ну вот видишь! Теперь пойдём?
– Куда? – испуганно спросила я. – Мне на работу пора. И так уже опаздываю.
– А куда хочешь.
– Что значит, куда хочу? На работу, конечно, – твёрдо ответила я, и тут же поняла, что мне совсем не хочется в офис, к компьютеру, к ответственности.
– Я так и поняло, – кивнуло лето и залихватски свистнуло.
Я пошатнулась и упала на спину – в мягкую прибрежную воду, вскипячённую рыжим солнцем. Белый песок мягкими волнами заманивал в прохладную глубину. Серебристый малёк ткнулся носом в запястье, в белый след от широких часов, пожевал что-то задумчиво, и уплыл в сторону волнореза.
– А это идея, – подумала я. С каменных ступеней так приятно лететь в воду, с разбега, с брызгами, с радостным визгом молодой дикарки, не знающей цивилизации.

Так бывает, когда неожиданно падает давление. Затылок тяжелеет, и кажется, что волосы, обычно безмятежно лёгкие, послушные ветру более, чем воле парикмахера, превращаются в витые канаты, способные удержать у пирса рвущийся в бой английский фрегат. Голоса отступают, сменяясь назойливым гудением сотни рассерженных ос. На глазах, стирая мир справа и слева, появляются плотные шоры, и я, словно лошадь, напуганная городским шумом, начинаю идти куда-то вперёд и чуточку влево, не разбирая направлений, не видя цели, не думая о препятствиях. В такие минуты, кажется, готова бросится на колени перед каждым, кто признает, хотя бы и с раздражением, моё существование. Но напрасно. Словно прокажённую, больную, покрытую язвами – на ней гнев божий, на ней грех человеческий – плавно огибают меня, каменистый остров на пути к эльдорадо, волны взглядов и чувств. Но и серый камень однажды раскалится, взрываясь вулканом. Жар от кончиков пальцев, по шее, дыша, обжигая, смущая, поднимается выше и выше, и вместе с ним приходит темнота. Я останавливаюсь, слепая.

Всё пройдёт, я знаю, и простая эта мысль помогает дышать, когда становится как глина горьким воздух. Надо подождать, я говорю. Родиться заново непросто человеку, и повитухи рядом нет, и той, кто больше света ждёт тебя одну.

( Даже имя, слишком короткое для такой долговязой девочки, говорило, что внимания Нэл всегда получала меньше положенного. )

( В маленькой деревне где-то на Хоккайдо, где сугробы с осени до лета по колено, а иной раз и до пояса доходят, жил старик-охотник Горобей. )

( Однажды душным летним вечером в мансарде пыльной петроградческой семеро мышат уселись тесным кругом, решая, кому достанется кусочек Сладкого. )

( Простуженный гудок уезжающего поезда застал меня на полпути к растущему в центре поля дереву с синими листьями. )

( Словно вареньем айвововым банка, с зимы заскучавшая, комната солнечным светом заполнена. )

( Три девицы под окном )

( Прости, нет времени на выбор слов. )

Семирамиды холодный упрёк, берега невского строгая гладь. Моя паранжа из холодного соткана ветра. Числами острыми поймано лето; бьётся, старается леску порвать. Отпускаю. Голые ветки стыдливо кору прикрывают, избитую снегом. Солнечной нитью вышью тончайший узор на асфальте. Камешек – на огонь. Я взлетаю.

Я умный Страшила. Словно кукла из воска – бледные щёки, опущенный взгляд – на сцене широкой стою. Оборваны, брошены тонкие нити, мышцам и силе замена. Взгляд оппонента, сквозь узкую щель в капюшоне, скучен и пуст. Палач или ангел, душу и мысли на точных весах препарирует? И год, и другой я перебирала зёрнышки смысла, крупинки идей. Из песка золотого, намытого потом, непросто испечь кружевом вьющийся торт, с гирляндами аксиом белоснежных, с прочными башнями марципановых выводов, с ореховой строгостью правил. Скоро пройдёт опьяненье улыбок неспешных, аплодисментов, сомнительной радости фраз. Останется поле, ростками покрытое, и птицы вдали, и мой скромный соломы хрустящей наряд.

( Марфа-русачка была девка видная )

И сколько было горечи в твоих словах. И сколько в тихих фразах смысла, скрытого под вежливым покровом. Сквозь мутное стекло недоуменья, сомнений пелену, неверия туман пыталась я прочесть и мысль, и душу. Ты близок – путь пройти короткий, что луковая капля пробегает по щеке. Ты так далёк, что и с трубой подзорной не разглядеть ни блеска глаз, ни строгости печальной. Откуда ярость Парки, затянувшей нить тонкую с такою силой, что не вздохнуть? Какие силы нам мешают слышать?

Сказка для Дня Розового Поросёнка в Заповеднике сказок:

( Всю дорогу – шесть часов в самолёте, ещё два – в автобусе – Машенька проспала на руках у папы, устроившись поудобнее у него на плече и прикрыв лицо пушистыми прядями волос. )

( К счастью, окончательно мотор заглох уже на въезде в Ордивилль – городок настолько маленький, что даже на карте штата для него не нашлось капли чернил. )

( – Это правда, что ты ненавидишь людей? Даже не ты – вы все. )

( Наш руководитель, Георгий Львович, обращался к Маше, тоненькой нервной девушке лет двадцати трёх, с преувеличенной заботой. )

( – Ты беременна, – доктор с тревогой всматривался в побледневшее лицо девушки. – Я вижу, ты не рада. Если я могу чем-то помочь, скажи. )

Мысль, обращённая в слово, теряет часть своей силы. Не вал, разбивающий берег привычного, но штормовая волна, одна из многих, покорная лунному зову.

Домик на сваях, брезгливый не по северному, словно не для болота выстроенный, с белесыми дёснами ступенек, стоял оглохший. Плотные, словно вязь брусничная, ставни прятали нелетний сумрак комнаты от визжащего солнца. Причудливым угощением сверкали ванночки с закрепителем, пахнущие луком растворы пятнышками ободранных коленок высветляли начищенные до блеска щипцы для фотокарточек. Обесцвеченными лианами покачивались на лёгком сквозняке жадные нити плёнок. Отдельно от всех, с зарешёченной полки, королём в изгнании поскрипывал простуженный фотоаппарат.

Красная лампа, старчески изогнувшись, подсматривала одним глазом за тщательными приготовлениями человека с невидимым лицом, паука голодного, жадного. От двери четыре тяжёлых шага, чертой меловой, плевками известняковых полужизней ограничены. Ножки стула на дыбе пеньковой растянуты – не пошевелиться, не сдвинуться. Поясок, на детской площадке забытый, плюшевый, нежный, разложен заботливо рядом.

«Приходи, заходи, присаживайся», – шипят раскалённые мысли.
И злое, обжигающее: «Не кричи».

( Настроение праздновать что-либо нет, но получать подарки – совсем другое дело, правда? )

( Тонкая, стянутая в замёрзший ручеёк сигарета... )

( Тёмное кимоно, лишившись поддержки красного с белой изморозью оби, пролилось шуршащим дождём на татами, свернулось небрежными брызгами, обмякло. )

( Раскалённые прутья решётки плавили спину, превращая нетронутую снежную кожу во вспененную острыми полозьями весеннюю грязь. )

Продолжая историю "Хина Мацури":

( – Держи поднос ровнее, – прикрикнула Ма Лин, старшая служанка в доме почтенного Чэнь Цзижу, и подтолкнула Минако в сторону веранды. )

( – Попробуйте описать это состояние. Например, есть ли какие-то предупреждающие признаки? )

Первая волна мокрым носом голодного пса подтолкнула к берегу. Вторая выразительно-недовольным взглядом матери указала направление – подальше от взрослой глубины, поближе к детскому песочку. Третья оттолкнула презрительным жестом бывшей лучшей подруги. Четвертая рукой потерявшего терпение тренера отвесила подзатыльник. Пятая, колючая, словно проезжающий мимо мотоциклист в коже, сбила с ног. Шестая гороподобным борцом на ринге придавила. Седьмая волна…

Нет, мне не было страшно, и не было больно – почти. Только в груди что-то напряглось, натянулось на мгновение, замерло в предчувствии… порвалось. И я потеряла и вес, и силу. Я стала духом, невесомым и лёгким. Открыла глаза – и не-глазами увидела призрачный мир и себя, среди песка и кораллов, с зелёными нитями в волосах, с ракушками-кольцами на удлинившихся… странно… пальцах.

( Что общего между душной бессонницей и горячечным бредом – задалась я вопросом. )

( Это что! Вот у меня случай был… )

( В прошлой жизни гадалка раскинула карты – я просила о суженом мне рассказать. )